Денис Блажиевич
АРМАГЕДОНЧИК НА КИРОВА, 15

Самцов Николай: для УК РФ — безработный для всех остальных — король.

Тройкина Капитолина — клининг-менеджер и не боится этого.

Явская Эльвира (в девичестве Лиггет-Дукатова) — директор и женщина. Золотая.

Вайп Илона — модель, дизайнер, писатель, общественный деятель, публицист и кандидат философских наук.

Гламурьян Ашот — Гламурьян Ашот.

Пеломелова Олеся — Хомо Кассирус.

Честерфилдов Иван — благородный бомж.

«…Любые слова ничтожны перед подвигом столь высокой пробы…»

— NYTimes —

«…Герои не миф. Они среди нас…»

— Le Figaro —

«…Жаль, что москали, а так бы Героям Слава и Путиняка — скотиняка!..»

— Обозреватель. UA —

«…Прежде всего. Ва-а-абще все майки тут. Ссылочка в описании. А теперь. Что они сделали? Это просто, бро. Они спасли наш гребанный мир…»

— Орфей Дерьмов. Блогер-триллионник —

«…Придурки!..»

— Легн Ахра. Из книги «Знакомство с чёчёками» —

А было так. На Кирова 15 в сетевой «Шестерочке» заканчивался рабочий день. С северо-востока наползла октябрьская ночь. Бурая, шерстистая, тощая и злая как медведь-шатун. За ее сваленные нечесаные космы цеплялись слабые, голубые звезды. Прочь их гнал залетный февральский ветер. Сдувал под ломаный темно-синий лесной горизонт в одну мусорную кучу. Получалась это у него так себе. И опыта не было и старания. Да и лень, как известно, самое прогрессивное чувство, его тоже никуда не спишешь. Потратив всю энергию на труднообъяснимое завихрение (перелет из февраля в октябрь), теперь ветер бесцельно шлялся по среднерусскому «ватному» небу, футболя подворачивающиеся под ноги звезды, и пытался ответить на ясный, но только теперь ставший толковым вопрос: А что он, собственно, здесь делает? А?

Совсем рядом, за тонким барьером из гипсокартона, внутри самого главного археологического свидетельства нашей скомканной ожиданием железобетонного будущего эпохи, похожие чувства обуревали директора «Шестерочки» Эльвиру Явскую. «А что он, собственно говоря, там делает? А?» — размышляла Эльвира, женщина межумочных 35 лет, с телом таежного лесоруба и порхающей то здесь, то там душой-балериной. Прямо в упор, метров с пяти, остановившись на государственной границе между кефиро-молоками и батоно-булками, она разглядывала длинного, сутулого человека в грязном пальто, в засаленной красной лапландской шапочке с уехавшим набок помпоном и разбитых монтажных ботинках. У директора Явской складывалось впечатление, что уехавший набок помпон напрочь и слишком погряз в колбасо-сосисках. Вздыхал, стоял, перебирал запаянные от стыда вакуумные пакеты с вроде бы как сосисками и навроде как колбасой. Снимал с носа толстые очки, подносил их к белым и желтым ценникам, кряхтел, выпрямлялся и начинал все заново. Таёжный лесоруб моментально нашел бы, по крайней мере, два конкретных объяснений такого неясного поведения. Или уже стибрил, или все еще в процессе. Но то таёжный лесоруб. А мы точно знаем, что в крепко сколоченном без всяких грациозных аллюзий теле жила совсем иная, куда как менее категоричная субстанция. Устало, шаркая почти домашними байковыми тапочками, Эльвира в безвизовом режиме перешла в сосисо-колбасную конфедерацию. Она положила окольцованную, но готовую к приключениям, руку с богатым леопардовым маникюром на упаковку дымовских социально несправедливых охотничьих колбасок.

— Бери «Настоящие», Ваня. — сказала Эльвира Явская. — Бога побойся.

Иван Честерфилдов разобиделся такому недоверию. Заголовокружился уехавший помпон.

— На настоящих не пишут, что они настоящие. — резонно заметил Честерфилдов.

— Так и стоит всего 30 рублей. — настаивала Эльвира.

Здесь благородный бомж несказанно возмутился:

— Что ж ты…Да как же ты…Вот я тебе…

Из запутанного тоннеля левого кармана пальто Честерфилдов выбрался через правый. На его ладони, этаком жестоковском подносе, лежал полиэтиленовый мешочек, битком набитый преданной анафеме всеми бензоколонками страны денежной мелочью.

— А? — воскликнул Честерфилдов. — Теперь что скажешь?

Эльвира машинально поправила ценники и устало растолковала.

— Ваня. Полчаса до закрытия. Дымовские — это 200 рублей. Олеську пожалей. Это сколько считать. А у нас лимит, Ваня. В 21.30 Огненная страсть по России. Я тебя прошу. Бери Настоящие. Как человека.

— Я бомж. — выгнул спину Честерфилдов и так распрямился, что еще больше ссутулился. Эльвира помассировала виски и согласилась.

— Хорошо. Как бомжа.

Толкнув себе под нос целую мюнхенскую речь (до Эльвиры доносилось недовольное бурчание), Честерфилдов схватил упаковку «Настоящих» и медленно побрел в сторону бакалейного отдела.

— Ваня! — окликнула его Эльвира. — Я тебя прошу.

— И я тебя. — горделиво уронил до края шапочки уехавший помпон Иван Честерфилдов. — Разве нет у меня дарованной мне по праву рождения и прямохождения возможности изъявить urbi et orbi et Тройкиной Капитолине свое желание ознакомиться с ценовой политикой в отделе марксистско-ленинской диалектики: алкоголя и безалкоголя. Узнать почем нынче мерзавчик Пшеничной на березовых бруньках, чтобы поставить задачу и знать, ради чего стоит жить целый завтрашний день?

После такого проникновенного и напыщенного спича оставалось либо раствориться в закате, либо уйти в отставку с поста начальника ЗемШара. Но Честерфилдов ушел в бакалею. Обогнул по нечистому краю мокрое пятно. Внутри пятна с лохматой шваброй в руках цепенела от происходящего Тройкина Капитолина. Маленькая, плотная, с глазками, носиком и алюминиевым ободком в стальных волосах.

— Вот алкашня непроходимая. — схватила самую суть Тройкина и добавила в сутулую безответную спину благородного бомжа, насколько хватило ее воображения:

— Алкаш!

Эвелина Явская промолчала. Вернее изломила сухие с торопливо наложенной помадой губы в теперь уже печатном, сорокинском слове. Внезапно, из близкого динамика, на Эльвиру рухнул с металлическим грохотом звук сирены. Эльвира вздрогнула, машинально отряхнулась и, вслед за Честерфилдовым, обойдя Тройкину по нечистому краю, потащилась в сторону кассы. В окрестностях кассы, среди презервативов, бритвенных станков, леденцов и шоколадных яиц, Эльвира была остановлена истеричным, беспредельно вздорным криком.

— Я тебя раком заражу, чувырла!

Так истерить могла Олеся Пеломелова. Но нет. Пеломелова сидела за кассой. Воткнула свою птичью головку в раструб толстого с оленями свитера и просительно смотрела на Эльвиру. Такой овуляшкой-неадеквашкой могла быть вот эта вот деваха с губами обиженного дельфина. В безрукавке из стриженного подозрительного меха. Для всех сомневающихся на спине серебристыми пластиковыми камешками было выложено: NORKA. А может быть это Ашот? Маленький и худенький человечек, издали напоминавший кусок пеньковой веревки с излохмаченным концом. Гламурьян был одет в голубую рубашку, заправленную в штаны по самые подмышки. Конечно, это было совсем не так. И штаны заканчивались именно там, где и положено: чуть ниже пупка. Вот только Гламурьян делал все возможное, чтобы впечатление складывалось именно таким образом. Он мелко тряс лохматой черно-серой головой и брызгал во все стороны своими карими лошадиными глазами. Искал место, куда можно было бы сбежать. Так. На всякий случай.

— Администрацию зови! Чего вылупилась?

Ни Ашот, ни деваха с дельфиньими губами, ни Олеся Пеломелова. По-бабьи, высоко и сварливо орал здоровенный мужик в кожанке и бликующей головой, из того же дубленого материала.

— Здравствуйте, я директор. — представилась Эльвира. Она решила улыбнуться. Кое-что вышло. Не очень. Но кое-что.

— Гляди сюда, директор. Я Самцов, знаешь?

— Пока нет, но уже догадываюсь. — честно призналась Эльвира.

— Снимай, Илонка. — приказал Самцов.

— Счас, прям в Инстаграмм застримим, зая. — прошипела Илона Вайп и выставила перед собой телефон с выложенными на бампере камешками: ILONKA.

— Сюда давай. — Николай Самцов выдрал из рук Пеломеловой черно-белую коробочку. Тут не смело выступил Гламурьян. Пеньковая веревка начала завязываться в слабый, но все-таки узел.

— Послушайте. Нет, вы только послушайте. Я сейчас полицию вызову.

— Вызывай. Пусть Петраков посмотрит.

— Какой Петраков. Я полицию вызову.

— Вызывай. Все равно Петраков приедет. — расхохотался Самцов. — Что вы, демоны. Я Самцов. У меня две палатки на Тихушинском рынке. В этом городе я король. Снимай, Илонка.

— Снимаю, зая. Женщина ближе подойдите. Из кадра выпадаете. — Вайп подтолкнула Эльвиру, ища нужный ракурс. Бесцеремонно Илона схватила квадратную пуговицу фирменного зеленого жилета. Подержала, покрутила и отпустила.



Поделитесь ссылкой в социальных сетях: