Дни еще были терпимыми, но ночи и вечера стали трудными. Мы пытались проводить вечера дома — брали фильм или приглашали друзей на обед. Мы оба много пили. Чаще всего она выпивала три-четыре стакана виски, а я пропускал пять-шесть. Разговоры были поверхностными; мы буквально обсуждали, как чистим зубы и теряли одежду.

Я был рад этому. Вряд ли я бы смог поддерживать серьезную беседу или, что еще хуже, отвечать на вопросы. Так всегда было, когда я пытался над чем-то работать — я ждал, пока все систематизируется и уляжется в моей голове, прежде чем начать обсуждать это с ней. Тогда я сообщал ей информацию, чтобы окончательно настроить механизм. Но в этот раз это была отчужденность чистой воды. Едва ли она представляла, что творится в моей голове.

Это было странное и печальное воемя. И я отвратительно вел себя.

Физз старалась изо всех сил. После нескольких нападений и дурного настроения, отступлений и злости (все это ни к чему не привело: я стал холодным, как рыба) она начала пытаться. Пытаться наладить связь со мной, пытаться рассмешить меня, пытаться соблазнить меня, пытаться понять, что на самом деле происходит. Но если я сам этого не знал, откуда же ей было знать?

Ее попытки только осложнили ситуацию. Ее безумие, ее неприкрытое желание, потому что впервые в жизни я почувствовал к ней отвращение. После того как она оставила меня в покое на несколько месяцев, ожидая, что я приползу обратно (обычно это происходило через несколько дней), ее решительность начала таять. Я, конечно, был благодарен, что меня оставили в покое. Я слышал, как она передвигается по дому. Готовит, убирает, моет ванну, протирает пол, поливает растения, слушает музыку шестидесятых.

Чаще всего Физз включала телевизор, и до меня доносился притворно серьезный тон дикторов, передающих новости. Когда темы разговоров в нашей жизни иссякали, она стала любителем послушать новости. Казалось, что она наполняет внезапно образовавшуюся в ее жизни пустоту бесконечным мусором вселенной. Канал новостей был странным способом почувствовать себя в центре современной жизни. В Пуерто-Рико было землетрясение, и это наполняло ее жизнь смыслом. Какой-то сумасшедший в Америке застрелил детей в Техасе, и эта новость позволяла почувствовать ситуацию изнутри. Какие-то мрачные политики оскорбляли друг друга перед камерой, а зрителю было интересно. Притворная настойчивость голоса диктора, передающего новости, сильно раздражала меня. И Физз использовала новости как колчан стрел, стараясь пробить мою броню.

Она просовывалась через узкую дверь кабинета и произносила:

— В новостях говорят о возможной войне с Пакистаном.

— Индия победит.

— Премьер-министра обвиняют в том, что он берет взятки.

— Леди Ди погибла со своим охранником.

— Супермен пролетает за окном.

— Тебе звонит Деми Мур.

Ток, ток, ток.

Ток, ток, ток.

В целом мире не было такой стрелы, которая могла бы пронзить мой панцирь. Порой, когда я выходил на террасу, чтобы подышать свежим воздухом, я проходил мимо нее, свернувшейся на своем любимом месте в гостиной. Она слушала музыку или безучастно смотрела вдаль, и что-то в этом цепляло меня. И тогда она смотрела на меня печальным взглядом, момент проходил, и я продолжал свой путь.

Когда она впадала в отчаяние, то рылась в поисках старых ключей, надеясь открыть дверь одним из них.

Она ставила музыку: «Битлз», «Доре», Дилан, Луи Армстронг, Элла Фицджеральд, Нейл Даймонд, Саймон и Гарфункел, К. Л. Сейгал, С. Д. Берман, Гита Датт, Кишор Кумар, Макеш, Рафи, Аша Бонсле. Регтайм, каввали, Брандербургские концерты, Девятая симфония Бетховена, Сороковая симфония Моцарта.

Она вытащила книги и сложила их со своей стороны кровати. Кафка, Джойс, Грин, Стейнбек, Миллер, Наипаул, Паунд, Элиот, Ларкин, Оден. «Поправка-22», «Бойня номер пять, или Крестовый поход детей», «Великий Гетсби», «Все о X. Хеттери», «Человек с огоньком», «Грек Зорба».

Она взяла в прокате фильмы; когда я проходил через комнату, она смотрела их на видеоплеере: «Римские каникулы», «Похитители велосипедов», «Афера», «Амаркорд», «Смута», «Чайнатаун», «Завороженный», «Певец Гупи и барабанщик Багха», «Отдых без сна», «Непокорный», «Сгорая от любви», «Гордыня», «Расплата».

Она вытащила свою белую курту и пайджаму, надела ее и распустила волосы.

Она носила только футболки с вырезом и наклонялась передо мной.

Она присаживалась на край постели обнаженной.

Она садилась на корточки в туфлях на каблуках обнаженной напротив буфета.

Она читала Ненси Фрайдей в постели, положив руку между ног.

Она оставляла свое белье на крюке за дверью спальни.

Она терлась о простыни и шуршала, когда выключали свет.

Она оставляла дверь в ванную приоткрытой, чтобы я мог слышать, как моча стекает в унитаз.

Ни один из этих ключей не повернулся в двери.

Возможно, потому что их больше не существовало.

Я был бы несправедлив к себе, если бы сказал, что не пытался. Я пытался, хотя и не постоянно. Но желание — это любопытная штука. Если его нет, то его нет, и ты ничем не можешь вызвать его. Ситуация становится только хуже; как я обнаружил, когда желание начинает пропадать, оно, как перевернутый корабль, идет ко дну с большим грузом.

В нашем случае оно потянуло за собой ко дну разговоры, смех, участие, беспокойство, мечты и почти — самую важную вещь, самую важную вещь — почти любовь тоже. Вскоре мое тонущее желание утянуло с собой на дно моря все, и только любовь осталась, словно рука погибающего человека, который цепляется за жизнь, опасно балансируя между жизнью и смертью.

Кроме того, она пыталась воспользоваться моментом и открыть тему. Она делала это с суровым и нежным лицом; она делала это, когда я бездельничал на террасе и был погружен в работу; первым делом утром и последним ночью.

— Нам нужно поговорить.

— Да.

— Ты хочешь поговорить?

— Конечно.

— Что происходит?

— Я не знаю.

— Есть еще что-нибудь?

— Нет.

— Я что-то сделала?

— О, нет.

— Тогда, что, черт побери, происходит?

— Я не знаю.

— Есть что-то, о чем бы ты хотел со мной поговорить?

— Я не знаю.

— Что ты имеешь виду, говоря, что не знаешь?

— Я не знаю.

— Что имеешь в виду, говоря, что не знаешь?

— Я не знаю. Это означает, что я не знаю.

Ток, ток, ток.

Все это время я пытался спасти цепляющуюся за жизнь руку любви, чтобы она не исчезла. Я чувствовал, что если она затонет, то на широкой поверхности бурного моря не останется указателя, где покоится наша великая любовь. Цепляющаяся за жизнь рука любви была знаком, буйком, который поддерживал в нас надежду, что однажды мы сможем спасти затонувший корабль. Если она затонет, то координаты будут потеряны, и мы даже не будем знать, где ее искать.

Даже в моем странном положении этот образ нашего горя заставил мое сердце страдать.


За все это время из-за своей огромной веры в себя и нас она не обратилась ни к кому за помощью. Ни к друзьям, ни к семье. Потому что она очень долго думала, что это пройдет, но затем, через много недель, когда ситуация обострилась, до нее начала доходить страшная правда. К тому времени она использовала весь арсенал уловок: отступление, натиск, гнев, соблазн, допрос, любовь, угрозу.

Логику, любовь, похогь.

Теперь перед ней начала вырисовываться эпитафия нашей любви. Понимание.

Странно, что меня даже не беспокоило то, что происходит. Я знал, что это ужасно, но не думаю, что я понимал, к чему это приведет. С глупой невозмутимостью, которая была свойственна мне всю жизнь, я волновался только из-за одного. Возможно, подсознательно я предполагал, что она оставит меня одного, изменит жизнь вокруг меня и моих новых проблем. Но большую часть времени я не думал о ней и о том, что с ней происходит, так я был сосредоточен на моей навязчивой идее.

Тогда однажды ночью она не вернулась домой. Я работал в кабинете, читал дневники, делал записи и заснул на софе — она была удобней кровати, потому что была сломана и на ней можно было вытянуться. Когда на следующее утро Физз пришла в кабинет, я ничего не сказал. Я даже не знал, что ее не было дома.

Она не выходила из комнаты целый день. Физз закрылась в спальне и плакала. Сквозь тонкие кирпичные стены нашего барсати, расположенного на втором этаже, ее рыдания эхом разносились по всему дому. Я пытался успокоить ее пару раз, но чисто формально.

— Не надо. Открой дверь.

Это было действительно глупо. Это ничем не могло помочь

— Физз. Физз! Физз?

Сделав эти формальные попытки, я вернулся в кабинет. Вскоре ее рыдания превратились для меня в бесконечные «ток, ток, ток», и я перестал их замечать. Только выйдя на кухню, чтобы приготовить себе обед, я услышал их снова. Я предпринял еще несколько попыток поговорить с ней, но она отказалась отвечать.



Поделитесь ссылкой в социальных сетях: