Поэтому я Гельфанду все бестрепетно выложила, в он был очень внимателен и одобрил. Разговор происходил на лыжах; мы шли шагом, а часть свиты плелась сзади. Он даже пригласил меня ходить к ним на семинар великая честь, но я от нее отказалась: он-то не знал, что я дура, а я знала и понимала, что это сразу раскроется. Я в этот момент решила держать себя дома и дать моей голове думать столько, сколько ей надо, раз она быстро не может. В заключение Гельфанд в некоторой задумчивости произнес странную фразу: "Понимать вас, конечно не будут; если что сделаете, приходите ко мне". Я, конечно, была на седьмом небе от такой заручки у небожителя - но фраза насчет "понимать не будут", кроме смутной лестности, сулила крупные неприятности. Я понадеялась, что он ошибается.

Дома я рассказала мужу, который от радости стонал и охал: "Почему это не я придумал!" Для него это было такое же чудо, как если бы огородное чучело заговорило. Я, действительно, была похожа на чучело в своем пальто, которое от многочисленных стирок потеряло форму и висело живописно. (Деньги съедали долги за квартиру, и я отказалась от переводов, чтобы не отнимать времени у науки). Но теперь это казалось не важно. С практической точки зрения мое открытие было вроде как мешок с деньгами - если только суметь этот клад взять. Подобно тому, как я это сделала с полем тяжести, следовало распространить остальные понятия статистической физики на теорию вероятностей, и тогда глубокие физические теоремы можно было прямо использовать, получая даровые решения нерешенных задач. Только на дармовщинку я и могла рассчитывать - остальное было мне слишком дорого. Имелся и великолепный объект для работы - те же задачи Цетлина. Они были так просты, что их можно было объяснить пятикласснику, и тем самым мне; решения же они не имели. Это был сразу передний фронт науки и там в траншеях копалось много народу. У них плохо получалось, потому что математика не приспособлена для систем с большим числом состояний. Статистическая же физика специально создана для таких систем - в этом заключалось мое преимущество. Можно сказать, великая тень Гиббса маячила за моими плечами. И я осторожно спустила в траншею ногу.

Я взяла уже решенные задачи и стала искать их решение заново, исходя из физических соображений. Но думать было мне совершенно негде. В институте только что произошла технократическая революция и сразу за ней термидорианское перерождение. Старики-феодалы сами были виноваты: за своими распрями они проморгали среднюю научную поросль и она их сожрала. Новая дирекция тут же сменяла академическое первородство и клоповничек на чечевичную похлебку министерства и новое бетонное здание в полях за моей квартирой. Оно точно так же маячило на горизонте, как Тель-Авивский Университет из окон моей герцлийской квартиры. С переездом почему-то стало теснее: в комнате нас сидело десять человек, двумя аккуратными сардинными рядами, с понижением должности при удалении от окна как от источника света. Я сидела почти у самой двери и за мной - стукач нашей комнаты. Стукачей у нас развелось видимо-невидимо: на должность начальника режима был призван наподобие Рюрика бывший начальник лагеря. Он ввёл шмоны и облавы у величественного витража внизу - только овчарок не приводили. ВОХРовцы в формах становились во фрунт, и к ним по лестнице, как божество, спускался маленький Рюрик с парой придурков на подхвате. Лаборатории были переименованы в подразделения и по коридорам ходили наблюдатели, через стеклянные двери надзирающие за нашей работой. Научная политика дирекции заключалась в том, чтобы держать нас за рога, как коз - но временами подбегать и доить сзади.

Мне повезло, что я работала у А. Я. Лернера, который понимал мою потребность держаться подальше от этого места. Но из-за сына, который уже пошел и всюду полез, из-за его пюре, соков и марлечек этих разных, я никак не могла добраться до стола, за которым, как я полагала, должна была свершаться работа. Я оказалась в безвыходном положении и приняла решение думать на ходу. Это было то несчастье, которое лучше любого счастья помогло. Стол нужен, когда работа кипит - а когда котелок пуст и неизвестен даже рецепт, по которому варить, стол только мешает. Котелок хуже чем пуст - пока талант зарывают в землю, голова зарастает лебедой и ее механизмы ржавеют. Сорвать путы могут только тяжелые и ежеминутные усилия "на весу", а не легонький листик бумаги. Дальше первые искры мыслей наждаком чистят ржавчину и вызывают еще большее искрение - порочный круг начинает медленно раскручиваться в обратном направлении. Голова постепенно светлеет, приобретает думающую ясность - наконец, домашняя хозяйка занимается творчеством и воспаряет в небеса, У этого процесса есть один недостаток его очень трудно провести; вот почему человечество еще вкушает горячую пищу из рук домашних хозяек. Я знаю только один такой случай воскрешения из мертвых - это мой собственный.

Вспоминая себя в то время, так и вижу мыльную пену хлопьями и себя в отчаяньи. Думать на ходу оказалось адски трудно: это была не мысль, а обрывочек, который тут же упирался в мозговую кашу и тонул в ней. Но я заставляла и заставляла себя, усилием воли - в момент, когда ни один из моторов не действовал, я выезжала на своем ослином терпении, которое у меня от маминой крестьянской семьи. Я ходила, как во сне, наливала чай в дырку от подстаканника и роняла все, кроме ребенка. Скоро я могла думать уже две минуты подряд - это был не обрывочек, а обрубочек, и в нем имелось содержание. И однажды, во время одного усилия, я вдруг ощутимо почувствовала, как два ржавых-прержавых колеса со скрежетом провернулись в моей голове друг против друга и встали. Я очень удивилась - это было первое мое ощущение подобного рода - а потом открыла в себе способность читать математические книги.

Оказалось, что если своим умом дойти до чего-нибудь и потом раскрыть на этом месте книгу - содержимое его делается понятным и внутри книги появляется знакомое пятно, будто город, куда переехал друг. От него во все стороны прорастают такие длинные нити, вроде грибницы - если хочешь узнать дальше, надо идти по ним. Книжки оказались разные, как люди - и следовало брать только дружелюбные, не задаваясь вопросом, почему не понимаешь враждебные. Особенно возмущал меня один талмуд по теории вероятностей, о котором ходила острота, что он воздвиг непреодолимую стену между студентом и теорией вероятностей. Но я обнаружила, что даже дружелюбные книжки в какой-то степени такую стену воздвигают - своими непрошеными сведениями они будто битым кирпичом загромождали мои новоприобретенные колеса и мешали им вертеться. В лекарстве против невежества оказался яд, и пользоваться им можно было только гомеопатически. Я обращалась с книгами, как с горячими утюгами - погляжу и бронху.

Должна сказать, что книжки по математике пишутся в бессовестной манере: в целях большей строгости и удобства изложения авторы помещают конец в начало, протягивают железные логические тросы конструкции и тщательно замазывают те пути, которыми сами шли к цели. Получается компактный гранитный брусочек - на памятник. Пользоваться им невозможно: надо сначала раздробить его в крошку, чтобы потом собрать в образ, легкий и питательный, как куриный желток, из которого можно выращивать цыпленка. Горе тому книжнику, который доверчиво погрузит в свой котелок этот неудобоваримый брусок и попытается варить его по логическим рецептам - его ждет культурное и бесплодное несварение и его можно будет узнать по зеленому и завистливому цвету лица. Мне не раз говорили, что только мое варварство помогло мне так быстро сокрушить задачи, и вроде как рассматривали мои железные дороги как ловкий трюк уклониться от лучшего в Европе математического образования. Если еще учесть так называемый "гамбургский счет", болезненную склонность математиков сравниваться способностями, противопоставляемую ими официальной табели о рангах, то мне действительно повезло, что я не училась на мехмате, где мой номер был бы 138 и я держалась бы своей бранжи. Бревно деления на классы, которое торчало в моем глазу, было по крайней мере проще этого сучка. Способов расстроить творческое здоровье много, а быть здоровым - один.

Так или иначе, книги значительно расширили мой кругозор, и я как бы поднялась из пыли, в которой ползла по дороге, на четвереньки. С меня, наконец, было снято обвинение в дефективности - я была дура, но нормальная. Трудно передать, как это меня утешило. Стараясь с книжками не связываться, я стала спрашивать и выспрашивать, как баба на базаре, не стесняясь задавать самые глупые вопросы. К моему удивлению, спрашиваемые иногда, после первого презрения, ничего выжать из себя не могли и уходили озадаченные. Я поняла, что в моей глупости, кроме тупого невежества, есть свой здравый смысл: я могла понять только очень простые вещи и требовала того же от науки. Мне казалось, что существуют какие-то более общие, глобальные идеи, из которых то, что я не понимаю, вытекает как дважды два. Существующая путаница казалась мне переходиками между флигилечками и пристроечками, понастроенными там, где должно быть монолитное здание. Я мечтала перестроить эти посады на базе статистической физики, чтобы выделить хотя бы общие хоромы.



Поделитесь ссылкой в социальных сетях: